Спор этимология

Толкование и значение слова «спор»

Спор

Спор, -а (-у), мужской род

1. Словесное состязание, обсуждение чего-нибудь, в к-ром каждый отстаивает своё мнение. Вести с. Ученые споры. Вступить в с. со стихией (переносное значение : в борьбу).

2. Разногласие, разрешаемое судом. С. о наследстве. Судебный с. Спору нет (разговорное) — конечно, безусловно. На спор (разговорное) — на пари.

(Слово «Спор» может использоваться сокращённо в тексте как «С.» или «с.»)

Спор — как пишется слово, постановка ударения
правописание или как правильно написать слово, ударные и безударные гласные в нем, различные формы слова «Спор»

Смысловые значения букв, слогов и слов русского языка

Не при на буфет

Слова: спор, спорно

Школьный этимологический словарь русского языка.

СПОР. Общеслав. Производное (с перегласовкой е/о) от съперети, преф. образования от перети. См. переть, соперник. Конец цитаты.

Фасмер.

СПОР •Связано с пере́ть. Ср. др.-инд. pŕ̥t-, pŕ̥tanā «борьба», авест. pǝrǝt-, рǝšаnā «схватка, борьба», арм. heṙ (основа на -i), род. п. heṙi «ссора, спор, распря». Цитируется с сокращениями.

Переть, это переть. А спор, это спор. И смыслы слов в современном русском языке разные. Предлагаю разобраться с исходными смыслами самостоятельно.

1. спор

1) присоединённое (с) полностью от начала до конца (по) отделить (р);

2) окончательно поверх (с-по) вырваться (р).

Спор — окончательно поверх вырваться. Цель спора — взять верх. Пролаза: «взять верх в споре».

Полностью от начала до конца вычленить, отделить. Присоединённое, полностью от начала до конца отделить. Имущественный или земельный спор. Отделение имущества или земли в чью-то пользу. Окончательный раздел чего-либо.

2. спорно

Буквально: окончательно поверх (с-по) не выделился (р-но)

Спорно — окончательно поверх не выделился. Никто не взял верх. Можно побороться.

Вот и вся недолга. Слово спор имеет два смысла. Одержание верха. И действие по разделу чего-либо, например: имущества, пахотных земель, охотничьих и рыбных угодий. Судебный спор. Как правило, по разделу имущества. По сути дела, выражение «спор по разделу» есть типичная пролаза. Также, как выражение «взять верх в споре».

Всё бы кому-то по-простонародному переть…

Для дешифровки смысла слов использованы значения букв алфавита приведенные в таблице .
Что значат слоги русского языка смотрите на странице Значения слогов .
О методе с помощью которого обнаружены значения букв и слогов читайте в первой книге .

Не секретная этимология — слово Алтай

О чем нужно помнить, читая эту статью.
О том что этимология – это точная наука, раздел лингвистики, изучающий происхождение слов. Слова рождаются однажды и потом живут своей жизнью. Наполняясь, как и люди, со временем, новым содержанием и смыслом.

Очень часто приходится быть свидетелем споров разной степени накала о значении того или иного топонима. Например кто-то считает, что гора Белуха так называется потому что всегда под снегом и белая, но вполне вероятно, что кому-то она напоминает кита–белуху. Да ради бога, говорим мы ему. Мир разнообразен и в нем имеет место быть всЁ ! Наполняйте свой мир содержанием сами, мы ЗА!

Но тем не менее, из песни слов не выкинешь. Являясь неотъемлемой частью другой науки — Топонимики, этимология дает исчерпывающие ответы на поставленные вопросы. Мы считаем, что не стоит придумывать что-то искусственно. Реальная история гораздо интереснее и богаче вымышленной.

И история возникновения топонимических терминов не менее увлекательна. Она нам может рассказать об истории освоения земель, истории завоеваний , побед и поражений. Кроме того, история возникновения слов рассказывает о том, как видели этот край далекие и не очень предки, которые давали названия рекам , горам, перевалам, долинам и хребтам.

Все это интересно.

Мы не ученые, но читаем книги. И вот недавно, когда в интернете был зафиксирован очередной спор на тему этимологии слова Алтай, захотелось в него встрять и найти истину. Ну что ж, обратимся для этого к книгам. А именно к словарю топонимических терминов уважаемой О. Т. Молчановой. Ниже дается перепечатка из книги, практически слово в слово. Делайте выводы сами – мы же полностью согласны с автором.

Алтай — название гор, местность. По сообщению А. Гумбольдта [1837, с. 24], Алтай, по-китайски и монгольски: Золотая гора (Алтаун оола) или Кин-шанъ . Существует несколько точек зрения на языковую принадлежность апеллятива.

В. В. Бартольд [1963, 1965, с. 100]: «Древнейшее тюркское название для Южного Алтая — Алтын-йыш «золотая чернь», по китайски Цзинь-Шань или Гинь; эта же горная цепь иногда называется в научной литературе именем Эктаг, происходящим из записок греческих путешественников VI в. н. э. (очевидно, Актаг — Белая гора), однако, по новейшим исследованиям, упоминаемые греками горы следует искать не на Алтае, а в Тянь-Шане… Если нынешнее название также восходит к слову, означавшему «золото», то это может быть только монгольское алтау или алта; к тому же, по-видимому, это название появляется лишь при калмыцком владычестве». Э. М. Мурзаев [1967, с. 9]

«Не убедительно: Алтай — «золотой»… это название, как и Хангай, имеет типологическое значение, на что обратил внимание Владимирцов… Нельзя ли сравнить: Ал + тай, Хан + тай, Тай+ га… В. В. Радлов исходил из основы ал «высокий», а не ал «золото», что, видимо, более убедительно». У ряда исследователей есть попытка связать Алтай с тюркским ала + тау «пестрые или пегие горы», то есть горы, не обладающие вечноснежным покровом, вертикальной поясностью почвенного и растительнсго покрова

Г. К. Конкашпаев [1974, с. 48—49] по поводу названия Алтай пишет: «Некоторые исследователи… полагают, что название Алтай состоит из двух слов ал и тай. Причем они считают их тюркскими, этимологизируют ал — высокий, тай — гора (горы)… В словаре В. В. Радлова (со ссылкой на алтайский языки с пометой ср.: улу, улук) даны следующие значения слов ал: возвышенный, могущественный, лютый… Но нет примера на «возвышенный» (в смысле «высокий»). Вероятно, слово ал и в алтайском, и хакасском языках не имеет такого значения. В других тюркских языках слово ал не употребляется в смысле «высокий» как эпитет гор. Слова улу, улук в тюркских языках имеют значение «большой», «великий», но не «высокий». Так, что слово ал в названии Алтай осмысливать как «высокий» нет основания.

В толковании Алтай решающую роль играет значение слог — тай, так как некоторые авторы видят в нем измененную форму тюркского термина таг (гора) и его вариантов. Но ни в одном тюркском языке тай не имеет такого значения. Его также нельзя считать искажением тау, таг и т. д. Районы Алтая с древних времен были местом обитания многих тюркских народов. Но они не могли бы исказить распространенный термин родного языка до такой степени, чтобы затем перестать понимать его значение.

Таким образом, версия, что Алтай означает «высокая гора» оказывается несостоятельной… По нашему мнению, Алтай есть название именно монгольского происхождения, имеющее значение «золотоносный» или «место, где есть золото». В монгольских языках слова алтан и алт означают золото. Если к этим словам (основам) прибавить словообразующий аффикс, то получаются относительные прилагательные Алтантай и Алттай со значением золотоносный (или место, где есть золото)». По-видимому, версия Г. К. Конкашпаева [1974] является в настоящий момент наиболее доказательной.

Алтайские горы когда-то имели, по представлению населения, духа покровителя Каан Алтая. У Алтая есть прозвище Aja пии, в песнях и преданиях он награждается эпитетами: ада такырчак : «отеческая трава»; ак : «белый»; алты или тöрт толукту : «имеющий шесть или четыре угла»; артык кеясикту: «счастливейший»; кöк: «голубой или синий». В ряде языков Сибири Алтай приобрело значение нарицательное — высокие горы, горная страна, родина. Алтай служит личным именем людей. На территории Сибири довольно много мест, носящих имя Алтай, например, оз., н. п. Алтай (Алтайский р-н Хакасской авт. обл.), хр. Алтай-Сын (Усть-Абаканский р-н Хакасской авт. обл.). По данным картотеки топонимов Сибири при Томском пединституте, Алтай является наименованием семи населенных пунктов, в форме Алтайская служит в качестве имени двух станций и населенных пунктов, есть село Алтайское, три озера Алтай, хребет Южный Алтай и т. д. Можно предположить, что Алтай имело значение вообще духа земли. В эпосе Алтай означает «земля», «территория какого-либо каана, племени», «родина богатыря» [Маадай-Кара, с, 461]. Многочисленны упоминания Алтая в эпосе.

Спор этимология

Здравствуйте!
В интернете сейчас всевозможные ругачки называют «холиварами». Скажите, пожалуйста, что это за слово и откуда оно взялось?
Спасибо

Модное слово «холивар» от holywar в переводе с английского языка означает «священная война». Такое название не случайно, ведь холивар в сленге современных пользователей интернета обозначает бессмысленный, непрекращающийся спор. Как правило, такой спор может длиться вечно. Зачастую форумы и блоги даже вовсе запрещают поднимать подобные холиварные темы.

Летопись МИФИ http://live.mephist.ru/show/words/wid/321124 Слово «холивар» впервые сказано пользователем ChuMaster 02.06.2007 в 21:47 и с тех пор употреблялось 94 раза.

Прошу только не разводить холивар а подсказать какой дистрибутив лучше подходит. Потом ещё был какой-то исторический холивар. Да ладно, свернули этот холивар. Вообще этот холивар не имеет смысла.

Это транслитерация от английского «Holy war», буквально «священная война». Термин из зарубежных форумов. Обозначает острую, бескомпромиссную дискуссию на форуме, спор непримиримых оппонентов. Для каждого оппонента предмет спора обычно затрагивает что-то существенное или дорогое, то, что он любит, и во что верит, поэтому не может адекватно оценить его отрицательные стороны. Такая полемика ни к чему не приводит, лишь имеет тенденцию перерастать в выяснение отношений.

Спор понятие и определение

Главная > Реферат >Коммуникации и связь

1. Спор: понятие и определение

Спор — это публичное обсуждение проблем, интересующих участников обсуждения, вызванное желанием как можно глубже, обстоятельнее разобраться в обсуждаемых вопросах: это столкновение различных точек зрения в процессе доказательства и опровержения.

Спор определяется как обсуждение того или иного вопроса, словесное состязание, в котором каждый отстаивает свое мнение, а также как разногласие, разрешаемое судом. Второе значение слова подводит нас к пониманию того, что спор — это такая форма диалога, при которой дальнейшее отношение его участников ведет к обострению, превращению идейной конфронтации в материальную. Например, спор о границах — в войну за их изменение. Это опасное соседство спора с физическим столкновением подчеркивается этимологией французского термина “полемика” (polemique — от греч. polemikos — воинственный, враждебный). Но спор может эволюционировать и в обратную сторону — к менее острым формам диалога. В современном языке слово “полемика” выступает как, синоним слова “спор”.

Спор рождается на довольно высоком уровне познания действительности. Для его возникновения необходимы два предварительных условия:

1) сформулирована и получила всеобщее признание важная проблема;

2) предложено хотя бы одно решение этой проблемы.

Это необходимые, но недостаточные предпосылки. Предложенное решение может быть либо сразу принято всеми, либо сразу всеми отвергнуто как очевидная нелепость. Спор возникает, когда решение проблемы находится где-то между этими двумя крайностями, имеет как своих сторонников, так и своих противников.

Принцип физического способа решения проблемы (спора) “Кто сильнее, тот и прав” срабатывает на коротких исторических промежутках времени. На длинных временных дистанциях работает принцип “Кто прав, тот и сильнее”. И логически, и генетически первым элементом спора является критика предложенного решения проблемы. Самой естественной и самой непосредственной реакцией на критику тезиса, теории и т. д. является подавление ее источника, что аналогично решению спора об интересах с позиции силы. Критика представляет собой организованную определенным образом деятельность, в состав которой входит оценка теории (положения, тезиса) на внутреннюю непротиворечивость, на соответствие фактам, на практическую полезность, на соотношение с интересами классов, групп, индивида.

2. Споры в современном обществе

Сегодня в условиях оживленных дискуссий, споров, полемики прежде всего по общественно-политическим вопросам ощущается нехватка культуры ведения диалога в широком смысле, что означает неумение аргументированно излагать свою точку зрения, выслушивать и понимать точку зрения оппонента, оценивать ее, в соответствии с позицией оппонента корректировать свою позицию или настаивать на выдвинутых положениях, совместными усилиями добираться до сути вопросов или искать и находить новые аргументы для убеждения противника.

Необходимым и основным логическим элементом структуры дискуссии является тезис или тема, которые доказываются участниками спора. Один участник спора утверждает, что такая-то мысль верна, а другой — что она ошибочна.

Мысль, для обоснования истинности или ложности которой строится доказательство (аргументация), называется тезисом доказательства. Тезис в современном понимании — это утверждение (или совокупность утверждений), представляющее собой вербальную формулировку основной доказываемой идеи, передающее суть выносимой на обсуждение концепции, предлагающее определенное толкование фактов, утверждение, чьи достоинства мы пытаемся установить, утверждение, добавляющее нечто новое к нашим знаниям. Вокруг тезиса должна вращаться вся наша аргументативная деятельность, он имеется в виду в каждый момент спора как цель всей деятельности.

Практически спор происходит следующим образом: некто высказывает мысль (тезис), оппонент находит в ней уязвимые места (пункты разногласия), указывает на них и выдвигает положение, представляющееся оппоненту истинным (антитезис). Борьба между этими мыслями и составляет сущность наиболее важных правильных споров.

Спор может быть сосредоточенный и бесформенный. Сосредоточенным спором является такой спор, когда спорящие все время имеют в виду спорный тезис, и все, что они говорят или приводят в доказательство, служит для того, чтобы защитить его или опровергнуть. Бесформенный спор не имеет такого порядка. Начинается он из-за какого-нибудь одного тезиса, затем в ходе аргументационной деятельности спорящие хватаются за какие-то доказательства или частные мысли и начинают спорить уже из-за них, забыв об исходном положении. К концу бесформенного спора спорящие иногда с трудом могут вспомнить, из-за чего все, собственно, началось.

По количеству участников спора отличаются споры простые (одиночные) и сложные. Простым считается такой спор, в котором принимают участие только два человека. Последний вид спора играет важную роль в делах общественных, при обсуждении социально значимых проблем и вопросов, потому что возникает возможность взглянуть на суть проблемы с разных позиций, с разных точек зрения. Истина рождается скорее в споре сложном, чем в одиночном. Чем больше умных и образованных людей участвует в споре, тем упорнее спор, чем важнее тезис спора, тем весомее могут получиться результаты при прочих равных условиях.

Известной трудностью проведения сложного спора является его организация. Спор может происходить при слушателях и без слушателей. Поддержка аудитории или ее неодобрение важны для участников, поэтому в таких спорах наблюдается большее упорство во мнениях, большая горячность, большая склонность прибегать к уверткам и уловкам. Самым позорным аргументом в споре является применение физической силы, оно не может быть оправдано никакими соображениями.

В общественной жизни встречается и такой вид спора, как спор для слушателей. К нему прибегают в том случае, если участники спора пытаются не столько убедить друг друга, сколько убедить слушателей или произвести на них то или иное впечатление. Такой вид спора является широко распространенным способом проведения, например, предвыборной агитации: в ход идут иные аргументы, иные формы оценки, иная “риторика”, чем если бы это был обычный производственный спор.

Письменный спор считается более приемлемой формой выяснения истины по сравнению со спором устным. Поэтому письменный научный спор представляет собой особую ценность, хотя и проследить за ним сложнее в силу большой продолжительности его во времени, зависимости от периодичности издаваемых газет или журналов.

Выделяют пять видов спора: спор, возникающий в целях проверки истины; спор как средство убеждения; спор, основная цель которого — победа; спор-спорт и спор-игра.

Высшей формой спора является спор для разъяснения истины, для проверки какой-либо мысли, для испытания ее обоснованности. В этом виде спора аргументатор выбирает самые сильные доводы. Этот вид спора особенно полезен в случае необходимости проверки научного открытия, основополагающей идеи.

Спор для убеждения противника является более низкой формой спора по сравнению с предыдущей. Желая убедить другого человека в истинности какой-либо мысли из лучших человеческих побуждений (честный спор) или в силу преследования собственной выгоды (нечестный спор), участник спора предпочитает оппонента слабее себя и в азарте убеждающей “атаки” может позволить себе прибегнуть к некоторым преувеличениям или приукрашениям. Аргументы выбираются только такие, которые должны показаться убедительными оппоненту. Особенно распространены эти приемы, если участник спора преследует корыстные цели (например, желая продать свой товар).

В споре ради победы ставится цель не приблизиться к истине, не убедить противника, но победить оппонента любыми методами. Аргументы в этом случае выбираются такие, которые могут более всего поставить оппонента в затруднение. К подобным спорам прибегают члены миссионерских сообществ, участники митинговых собраний. Главный принцип участника этого спора — “победителей не судят”, поэтому в ход идут внушительность тона, острословие, красочные выражения, игра на человеческих чувствах и т. д., т. е. спорящий прибегает к эффектным, но недостойным способам воздействия на противника. Что касается игры на человеческих чувствах, то, по мнению психологов, “взывать к “примитиву” — значит неизбежно оказаться во власти “примитива”.

Четвертый вид спора — спор ради спора. Для любителей такого вида спора интересен сам процесс, в своих жизненных представлениях они не последовательны. Поэтому может случиться, что, настаивая на чем-либо вчера, сегодня они станут доказывать совершенно обратное.

Пятый вид спора — спор-игра — в настоящее время в чистом виде не встречается. Он был распространен в Древнем мире и заключался в том, что один из участников спора задавал вопросы, а другой отвечал в форме “да” или “нет”.

3. Спор как форма организации человеческого общения

При проведении споров, дискуссий важным компонентом как аргументационной, так и аргументационно-оценивающей деятельности аргументатора и оппонента является учет возможности разнообразной интерпретации текста, создаваемого участниками дискуссии, а также их взглядов, их общего интеллектуального и эмоционального склада.

Хотя логические знания и навыки, безусловно, важны для участника идеальной дискуссии и “идеальный диалектик” ориентируется на построение логически правильных аргументационных конструкций и на адекватную логико-гносеологическую оценку, задать идеальный логический строй дискуссии, пользуясь лишь средствами логики, представляется задачей трудновыполнимой. Невозможно сформулировать чисто логические правила, руководствуясь которыми можно было бы обеспечить идеальность дискуссии всегда и везде и в соответствии с которыми решать вопрос об уместности того или иного монолога в любом случае идеальной дискуссии.

Участник идеальной дискуссии (“идеальный диалектик”) реализует общие этические и гносеологические установки идеального аргументатора и идеального реципиента. Но специфика идеальной дискуссии накладывает на него дополнительные обязательства. Эти дополнительные обязательства связаны прежде всего с отношением к партнеру. Идеальный диалектик наделяет своего партнера презумпцией равенства себе, т. е. презумпцией обладания гносеологической и этической установками идеального аргументатора и реципиента. Последнее означает, что в ходе идеальной дискуссии не могут ставиться под сомнение искренность реципиента, его беспристрастность, стремление к истине, компетентность и т. д. Даже если такие сомнения возникают, идеальный диалектик не выражает их.

Читайте так же:  Как оформить совместительство на одном предприятии

Выше были охарактеризованы виды споров. Рассмотрим средства, с помощью которых происходит аргументационная деятельность. Аргументация осуществляется через построение определенного вида текста. В подобном тексте содержатся тезис и посылки аргументации, указание на связь между ними.

Чтобы четко представлять, какое положение является тезисом (предметом спора), о чем идет спор, необходимо выяснить три вопроса, касающихся этого тезиса:

1) все ли слова и выражения тезиса вполне и досконально понятны;

2) об одном ли только предмете идет речь, или обо всех без исключения предметах класса, или не обо всех, а только о некоторых (большинстве, многих, почти всех, нескольких и т. д.), т. е. необходимо установить “количественную” характеристику тезиса;

3) считается ли тезис несомненно истинным, достоверным и несомненно ложным, или же только вероятным в большей или меньшей степени, очень вероятным, просто вероятным, или же только возможным (нет доводов за и против)’ Эта логическая операция называется установлением “модальности” тезиса. Требование истинности, правильности, честности — это те требования, в соответствии с которыми необходимо вступать в спор, но которые не всегда выполняются в реальной практической аргументационной деятельности. Причинами несоблюдения указанных требований могут быть, с одной стороны, способность человека ошибаться, а также заблуждаться, а с другой — сознательное стремление ввести оппонента в заблуждение. В связи с этим можно говорить о разновидностях аргументации: аргументация, приближающаяся к идеалу, и аргументация, противоречащая идеалу спора.

Для доказательства истинности или ложности тезиса приводятся другие мысли, которые называются доводами (посылками, аргументами). Доводы — это утверждения, с помощью которых обосновывается истинность тезиса и которые выдвигаются в поддержку тезиса и обладают доказательной силой для тех, кому адресована аргументация. Выделяются различные типы аргументов: аргументы с помощью примера, иллюстрации, образца, аналогии, с помощью определения, возведения к роду, разделения на виды, от противоположного, путем указания причин и последствий, нахождения противоречий и др. В качестве доводов могут выступать также факты, т. е. явления действительности, которые подтверждают тезис или согласуются с ним. Другими словами, это должны быть такие мысли, которые считаются верными не только нами самими, но и теми людьми, кому мы доказываем, и из которых вытекает истинность или ложность тезиса. В процессе выдвижения аргументов нужно следить за тем, чтобы тезис и доводы были связаны таким образом, чтобы тот, кто признает верным довод, должен, был непременно признать верным и тезис. Если эта связь сразу не видна, нужно уметь показать, что она существует.

Выделяются типичные ошибки в аргументационной деятельности: а) ошибка в тезисе; б) в аргументации; в) в связи между аргументами и тезисом, т. е. в рассуждении.

Ошибками в тезисе являются: отступление от тезиса, подмена тезиса, потеря тезиса.

Ошибки в доводах. Таковых две: а) ложный довод — когда аргумент представляет собой ложную мысль; б) произвольный довод — тот, который не является заведомо ложным, но требует доказательства сам по себе.

Ошибки в “связи” между аргументами и тезисом состоят в том, что тезис не вытекает, не становится очевидным из тех доказательств, которые приводятся в рассуждении.

Таким образом, спор представляет собой особую форму организации человеческого общения, состоящую из двух взаимодействующих сторон деятельности: аргументативной и аргументативно-оценивающей. С одной стороны, есть участник, предлагающий текст, называемый аргументационной конструкцией, а с другой — оппонент (реципиент), воспринимающий, оценивающий аргументацию первого участника, выражающий к ней свое отношение.

Практически функция оппонента реализуется следующим образом: он внимательно выслушивает аргументы спорящей стороны, затем анализирует их и расчленяет на простейшие составляющие, если довод оппонента сложный. Оценку аргументации реципиент может выразить вербальными и невербальными способами (к последним относятся жест, мимика, физическое действие и т. д.). Вербальными средствами выражения оценки аргументации являются: восклицания,, вопросы, краткие замечания, развернутая аргументация, обосновывающая оценку реципиентом исходной аргументации.

Оценка может быть верной и неверной, а выражение ее корректным и некорректным, уместным и неуместным. Для целей проведения спора, стремящегося к идеальному, необходимо, чтобы оппонент обладал некоторыми качествами. С точки зрения этики он должен считать себя абсолютно свободным в праве аргументационно-оценивающей деятельности. Это означает, что человек, сталкивающийся с аргументацией, в какой бы области, в каком бы виде и кем бы она ни осуществлялась, оставляет за собой право принять или не принять аргументационную конструкцию в целом или любой из ее компонентов, дать им собственную оценку. Каждому человеку свойственна внутренняя оценка чего-либо (то, что он думает об этом) и внешняя (то, что он говорит об этом). В идеале внутренняя и внешняя оценки должны совпадать.

С точки зрения познания оппонент в своей деятельности должен стремиться к постижению истины, вносить свой вклад в ее поиск. Практически это включает акт активного мышления, что означает инициативность, настойчивость в исследовании, упорство в постижении идей при появлении каких-либо трудностей, тщательное исследование рассматриваемой ситуации, открытость для новых идей и различных взглядов, поддержку собственных взглядов обоснованиями и доказательствами, способность обсуждать свои собственные взгляды организованным образом. Для оценки элементов аргументационной конструкции оппонент использует прежде всего имеющиеся у него знания, а если их недостаточно, то предпринимает самостоятельное исследование предмета, знакомясь при этом с результатами исследований данного предмета другими людьми, прибегая к помощи энциклопедий, словарей, учебников, научных трудов в определенной области знания.

4. Уловки в споре

Следует признать, что спор в идеальном виде в жизни наблюдать приходится не часто. Чаще встречаются споры, при которых участники не понимают (или не хотят понимать) друг друга, не слушают аргументацию, перебивают друг друга, “нападают” на доводы оппонентов или “нападают” на самих оппонентов. Более изощренной формой скрытой борьбы в споре является уловка.

Уловкой в споре называется всякий прием, с помощью которого участники спора хотят облегчить его для себя или затруднить для оппонента. Человек, владеющий приемами уловок, оказывается в состоянии быстрее и “успешнее” одерживать победу в споре. Философом, открыто провозгласившим установку на нечестную аргументацию, был А. Шопенгауэр. В своей работе “Эристика, или искусство побеждать в спорах” он дает советы относительно того, как обманывать оппонента в споре или приводить его в замешательство. Правда, такого рода советы он рекомендует использовать только в определенных ситуациях. Так, он считает верность истине неосуществимой или бесполезной в тех случаях, когда тезис аргументации явно противоречит уже сложившемуся мнению оппонента.

Уловки могут быть допустимыми и недопустимыми. Допустимыми они являются в том случае, если заметно, что противник прибегает к нечестным, непозволительным приемам ведения спора. В таком случае необходимо создать своеобразную ловушку, в которую должен попасть недобросовестный спорщик. Например, человек, настаивающий на том, что “все люди нечестны, стремятся отхватить себе кусок побольше” и не слушающий никаких доводов, опровергающих данный тезис, может быть остановлен в своем упорстве только отнесением этого утверждения к его собственной персоне, утверждением такого рода: “Если допустить, что то, на чем вы настаиваете, справедливо, то вы тоже человек нечестный, стремящийся отхватить себе кусок побольше”. Обычно морализующий человек такие оценки по отношению к себе не принимает.

Разрешается такой прием, как оттягивание возражения.

К нему прибегают в том случае, если возражение на тезис или аргумент не сразу приходит в голову. Обычно человек находит более четкие возражения только после спора (часто это называют поздним умом), в нужный же момент есть лишь “ощущение”, что мог бы ответить на выпад, но мысли не выстраиваются в стройную логическую цепочку. В подобной ситуации можно начать задавать вопросы в связи с приведенным доводом, представляя это простым выяснением сущности сказанного или осведомлением вообще. Простительным будет обращение к затягиванию возражения и в том случае, если возникает необходимость более тщательно обдумать выдвигаемый тезис или аргумент с их кажущейся правильностью.

Недопустимыми считаются следующие виды уловок: неправильный выход из спора, срывание спора, “довод к городовому”, “палочные” доводы.

Выход из спора происходит в том случае, если один из участников спора не в состоянии поддерживать аргументативную деятельность в силу слабости собственной позиции в данном споре.

Срывание спора производится путем постоянного перебивания оппонента, демонстрации нежелания слушать его и т. п. К большому сожалению, к такой уловке прибегают даже при диалоге по поводу общественно и социально значимых проблем на самом высоком уровне. В недавней истории печально знаменита в этом отношении реакция депутатов на выступление академика А. Д. Сахарова на I съезде народных депутатов СССР в июне 1989 года.

“Довод к городовому” как прием подавления противника в споре активно применяется в условиях тоталитарных обществ. Обычно это происходит следующим образом: предлагаемый противником тезис или аргумент объявляется опасным для общества или государства. В любом случае эти уловки направлены на прекращение невыгодного для одной из сторон диалога спора.

Если же целью спора является “убеждение” оппонента любой ценой, то прибегают к так называемым “палочным” доводам. Этот вид уловки можно определить как особую форму интеллектуального и психологического насилия. Суть его заключается в том, что участник спора приводит такой довод, который оппонент должен принять из боязни чего-либо неприятного, опасного или на который он не может правильно ответить по той же причине и должен или молчать, или придумывать “обходные пути”.

Разновидностью вышеуказанных уловок является такой прием, как “чтение в сердцах”. При этом оппонент не заинтересован разобраться в том, что сказал противник, а пытается определить мотивы, по которым он это говорит или каким-то образом поступает.

К таким же разрядам уловок нужно отнести и инсинуацию. Если одному из участников спора необходимо подорвать доверие к своему противнику, а значит, и к его доводам, он пользуется для этой цели безответственными намеками. В этом случае прибегают к замечаниям вроде: “Никто не знает, что вы делали или говорили там. ” или “Кто докажет, что вы не делали этого и не говорили этого?” и т. п.

У человека, ориентированного на победу в споре любой ценой, довольно большой арсенал психологических уловок, к которым относятся такие, как выведение противника “из равновесия”, расчет на медленность мышления и доверчивость противника, отвлечение внимания и наведение на ложный след, ставка на ложный стыд, “подмазывание” аргумента, внушение, “двойная бухгалтерия”. В первом случае противник употребляет заявления, которые выводят оппонента из себя, возмущают, например, пускаются в ход грубые выходки, оскорбления “личности”, издевательства и т. д. Во втором — видя, что противник думает медленно, но основательно, говорит очень быстро, выражает мысли неясно, в трудно понимаемой форме, сменяет одну мысль другой. Желая одержать победу над противником, явно слабым в какой-то области знаний или вообще более слабым в интеллектуальном плане, обращаются к нему со словами: “Вам, конечно, не может быть не известно, что. ”, “Всем известно, что. ”, “Только глупый и необразованный человек не знает, что. ” и т. д. В такой ситуации человек теряется и начинает делать вид, что ему, конечно, известно. Дальше сильный противник может говорить что угодно, у оппонента не остается другого выхода, кроме как соглашаться со всем остальным.

К “подмазыванию аргумента” склоняются, если довод сам по себе недоказателен и противник может опротестовать его. Тогда выражают этот довод в туманной, запутанной форме, сопровождая таким, например, комплиментом противнику: “Конечно, это довод, который приведешь не во всяком споре, человек недостаточно образованный его не поймет и не оценит” или “Вы, как человек умный, не станете отрицать, что. ” и т. д.

Одна из сильнейших уловок в споре — это внушение. Особенно велика его роль в устном споре. Если человек обладает громким, внушительным голосом, говорит спокойно, отчетливо, уверенно, авторитетно, имеет представительную внешность и манеры, он обладает при прочих равных условиях огромным преимуществом в споре. Если человек глубоко убежден в том, о чем спорит, и умеет выразить эту непоколебимую твердость убежденным тоном, манерой говорить и выражением лица, он обладает большей внушающей силой и тоже “действует” на противника, особенно такого, у которого этой убежденности нет. Убедительный тон и манера часто убедительнее самого основательного довода.

“Двойная бухгалтерия” основана на двойственности оценок человеком окружающего мира и самого себя (если нечто выгодно мне — это хорошо, если нечто выгодно другому — плохо). В области аргументации это выглядит следующим образом: один и тот же довод оказывается верным, когда для нас это выгодно, и ошибочным, когда невыгодно. К разновидности “двойной бухгалтерии” следует отнести сознательную подмену одного определения другим с целью создания благоприятной и удобной оценки ситуации, совершаемых поступков, действий.

К числу обычных и распространенных уловок принадлежат так называемые софизмы, или намеренные ошибки в доказательстве. Софизм и ошибка различаются не по существу, не логически, а только психологически: ошибка — не намеренна, софизм — намерен. Возможны софизмы как отступления от задач спора, в области аргументации, а также так называемые софизмы непоследовательности.

Необходимо указывать на то, что противник противоречит сам себе, но это абсолютно не важно для доказательства ложности его тезиса. Такие указания имеют, например, огромное значение при критике какой-либо системы мыслей, нередко с их помощью можно разбить или ослабить доказательство противника, но опровергнуть его тезис одним указанием на противоречивость мышления оппонента нельзя. Сюда же следует отнести перевод спора на противоречия между словом и делом, между взглядами противника и его поступками, его жизнью и т. д. Это один из способов “зажимания рта”. Как прием обличения он, может быть, и необходим, но обличение и честный спор за истину как борьба мысли с мыслью — две несовместимые вещи.

Споры о хиджабе среди татар и/или башкир.

Европейский мужчина приспособил женщину под свою похоть, дав ей мнимую свободу, назвав это эмансипацией. Таким образом заставив женщину раздеться. Но глаза человеческие, особенно мужские, не могут насытиться. В скором времени «белая женщина» (доступная) надоела, скажем приелась, хочется чего-нибудь другого, а главное недоступного. Или же просто светлого, чистого. Именно такими кажутся и оказываются женщины ислама. Но с ними много возни, да и без женитьбы нет доступа к желаемому (телу). А женитьба для многих мужчин сегодня это такая обуза: дети, тещи и т.д.. Выход нашелся в эмансипации и наивности женщин. Главное продвинуть идею, правильно подать. Например, можно сказать, что предки бегали по пустыне (лес, степь, горы) нагишом и одежда это лишнее. Или, что женщины ходили на войну вместе с мужчинами и не блюли честь, т.к. в любой момент могли погибнуть. Чаще всего, под хиджабом имеют в виду паранджу т.е. подменяют понятия и тем самым проталкивают идею, что башкирские и/или татарские женщины не носили хиджаб. На самом деле не носили паранджу, но аурат всегда был прикрыт. Отрытыми оставались лицо и кисти рук. Но в таком виде не разобрать женские прелести, поэтому предложено женщинам оголиться. При этом было это подано так, что женщина сама с удовольствием раздевается перед совершенно незнакомыми мужчинами. Женщины стали доступны, не надо затрачивать усилия. Более того, женщины сами «пристают» к мужчинам для .

Вся женская распущенность результат «работы» мужчин. Неумение мужчин отвести взгляд, нежелание сказать нет собственному эго, своим желаниям привело к падению нравственности среди женщин. При этом ислам оказался наиболее сильно оказывающим сопротивление безнравственности, потере стыдливости. Европейцы выбрали замаскированный и весьма подлый вариант, делая вид, что каждой самке по паре либо наоборот. На самом деле это лишь тешить собственную похоть. Но самка рожает от более сильного самца и это на уровне инстинктов. Поэтому в Европе, по статистике, каждый третий ребенок не от мужа. Надо сказать и о мужском гомосексуализме, который уже не скрывают в Европе и считается нормой. Главным образом это мужской гомосексуализм, что говорит о несостоятельности данных персонажей. Мужской гомосексуализм в разы преобладает над женским. Это показатель того, что именно мужчина наиболее развратное существо. В исламе категорически запрещен гомосексуализм, стоит напомнить о Лоте и его народе, преданном огню.

Говоря о хиджабе, религии, следует упомянуть и библейского змея-искусителя. Под этим образом кроется мужской фаллос, эрегированный мужской половой орган, которым и соблазнилась женщина.

../../Спор как экзистенциал (наброски к онтологии черновых состояний)

Действительно, без спорного слова беседа неинтересна. Полемический пыл дороже пресловутого результата. Все слова, опрокидываясь на лету, словно проваливаются в эту бездонную копилку. Не бойтесь провоцировать — спор окупит энергетические затраты. Кто всерьез скажет, что он не спорщик? Кто откажется от подобного опыта, от его совершенно особого измерения? А том, что оно есть лично у меня нет никаких сомнений (подозреваю, что тут уже возникает первый повод для дискуссии). Я чувствую, что в моей жизни спор занимает фундаментальное место. Думаю, что подобное же скажут о себе многие. Человек не может жить, не споря. Вопрос как раз состоит в том, почему это так, какая роль отпущена спору в человеческой жизни, что говорит о человеческом опыте одна из его весьма не безобидных онтологический возможностей — возможность спора?

Предмет статьи — спор как реальный человеческий опыт. Опыт — это прежде всего переживание, взятое онтологически, как жизнь в модусе «пере». В переживании переживающий впервые живет своим собственным, начинает становится собой и одновременно живет другим в силу интенциональной структуры экзистирующей экзистенции. Жизнь в модусе «пере» имеет специфический событийный хронотоп: онтологическую неуместность, атопию и незавершенность вечного Теперь. Подобный хронотоп придает опыту черновой характер. Чистовик не имеет экзистенциально-онтологических оснований. Опыт — это перемаранный тысячи раз черновик в принципиальном отсутствии чистовика. Пример искусства — тому наглядное подтверждение. Так скажем, сейчас ясно, что в традиционной паре черновик-чистовик именно черновик оказывается собственно художественным феноменом, а власть чистовика над черновиком в европейской культуре является по меньшей мере следствием «микрофизики власти» различных социальных практик (1, пункт 3.2). Но черновик в сфере искусства — не единственный пример, иллюстрирующий черновой характер опыта как такового. Существуют и другие экзистенциалы, другие основополагающие типы переживания, в которых человек живет в модусе «пере». Поэтому вполне возможна и даже необходима для последовательной экзистенциальной онтологии опыта разработка феноменологической онтологии черновых состояний.

В частности к таким черновым экзистенциалам относится, на мой взгляд, спор. Спор — одно из фундаментальных черновых состояний, в котором человек сбывается в своем собственном. Такой взгляд на спор для философии, по-моему, вполне нов. Поэтому чтобы описать опыт спора в рамках онтологии черновых состояний необходимо для начала провести различающую типологию спорности. Это позволит, пока только отрицательно, подобраться к проблеме, к самой возможности ее постановки.

Итак, спор. Типологию спора по его целям предложил Сергей Иннокентьевич Поварнин в 1918 г. в книге «Спор. О теории и практике спора» (или «Искусство спора» — в 1923 г.) (2). Он выделяет 5 видов спора. 1) Спор как средство «разъяснения истины», как «совместное исследование истины» (2. С.29). Это чистая и «высшая форма спора, самая благородная и самая прекрасная» (Там же). 2) Спор, направленный не на выяснение истины, а на «убеждение в ней противника» (2. С.74), либо бескорыстное убеждение, либо преследующие какие-либо побочные спору цели. Тезис здесь не важен, важно само переубеждение. 3) Спор, преследующий одну цель — победу. 4) Спор «ради спора» (2. С.33), спор как «зуд к спору». Тут спорщик может спорить о чем угодно и доказывать прямо противоположное. 5) Спор как игра и упражнение.

Читайте так же:  Развод содержание жены

Любопытная и явно не бесспорная типология! Главное, что она не поставлена на фундамент опыта. Так, например, спор как стремление убедить может иметь прямо противоположные опытные основания: гносеологические и экзистенциально-онтологические. А вкупе со спором «ради спора» и спором как стремлением к победе образует то единое пространство и время спора, где самым важным становится его экзистенциальное измерение. Эту типологию Поварнин набросал довольно бегло, все внимание уделив своему идеалу «правильного спора» и тому, что ему мешает. Поэтому надо все-таки провести фундаментальную типологию спорности.

1. Спор «по правилам» или спор как дискуссия.

Чаще всего мы говорим о споре в связи с истиной, с ее достижимостью или недостижимостью («В споре рождается истина», «В споре истина никогда не рождается»). Такой спор есть способ познания истины и следовательно имеет гносеологические основания. Его цель — очевидность, бесспорность, истина, традиционно понимаемая как соответствие. Подобное понимание спора восходит к греческой и китайской античности. Например, в трактате «Мо-цзы» (4-3 вв. до н.э.) сказано: «Побеждает в споре тот, чье мнение соответствует действительности» (3. С.71). Замечательная и уникальная во многих отношениях книга Поварнина посвящена как раз такому спору. Спор как способ познания истины должен проходить по правилам. Спорящие должны ясно различить предмет спора и тот тезис, вокруг которого собственно и сыр-бор. Они должны тщательно произвести выбор пунктов разногласия, от чего зависит судьба всего спора. Главное требование к спору — сохранять ясность и отчетливость мышления на всем его протяжении и сосредоточенность на спорном тезисе («Бесформенный спор такого средоточия не имеет» — 2. С.21). Для этого нужно определить понятия, фигурирующие в споре, заучить их, выяснить количественную степень дискутируемого тезиса и его модальность. Выводы из доводов должны следовать с аподиктической очевидностью. Нельзя допускать иллюзию ясности. Нельзя отступать от тезиса, подменять тезис, забывать. Итак, видно, что спор — это основательная логическая работа, что она должна исходить не только из «решающих различий», которые провел Э.Гуссерль в «Логических исследованиях», но вообще оставаться в атмосфере полной прозрачности и различительной мощи разума. Для Поварнина спор — это практическая логика. Лучше если это вообще письменный спор: в нем на первом плане выступает логическая составляющая, в устном же споре начинают играть роль всякие нелогические штучки: манерна спорить, быстрота мышления, психологические уловки (например, выведение противника из равновесия, отвлечение внимания, внушение. ). В особенности раздражают Поварнина т. н. «софизмы» в споре: всякие сознательные логические смещения, подмены, подтасовки, отступления, мнимые или произвольные доводы и т. п.

Спор как способ познания истины выступает необходимым условием возможности рационального мышления как такового, поскольку идея ratio неотделима от идеи необходимости доказательства, а доказательство предполагает спор, «два лица», как писал Л. Фейербах: «мыслитель раздваивается при доказательстве; он сам себе противоречит, и лишь когда мысль испытала и преодолела это противоречие с самой собой, она считается доказанной. Доказывать значит оспаривать. Мыслитель лишь постольку диалектик, поскольку он — противник самого себя» (4. С. 73) (курсив автора — В. Л.). Спор различных логик пронизывает «диалогику» теоретического разума. В. С. Библер раскрыл процесс теоретического творчества как непрекращающийся «внутренний спор» в голове теоретика между логикой математики и логикой физики, между теорией и философией, разумом теоретическим и практическим, а также эстетическим. Спор различных логик бытия, ведущийся в пространстве социума, будучи инкорпорированным в сознание теоретика, в его внутреннюю речь представляет собой, по Библеру, «логическую форму творческого мышления» (5. С.70). Гносеологические притязания разума необходимым образом порождают его спор с самим собой. Кант говорит об этом как о «естественной антитетике», «сети которой вовсе не приходится преднамеренно расставлять на пути разума, так как он сам, и притом неизбежно, попадает в них» (6. С.257). Познавая истину, разум имеет дело с определенной суммой условий, а следовательно, ему дана идея о сумме всех условий, то есть безусловном. Категории, расширенные до безусловного, до абсолютного синтеза всех условий, становятся трансцендентальными идеями, которые в своем неправильном применении, то есть расцененные как объективные представления о предметах, являются трансцендентальной иллюзией. Трансцендентальная иллюзия — трагическая карма гносеологического разума, то есть разума стремящегося к объективной истине.

С точки зрения самого Канта, спор идей не имея познавательного конститутивного значения, имеет регулятивное значение и коренится в практическом разуме. Кант наметил, таким образом, возможность экзистенциального обоснования непрекращающегося спора разума с самим собой.

Спор как способ познания истины (неважно, устный или письменный) лежит в основе ряда институтов. Например, спор защиты и обвинения в судебной тяжбе. Или научная дискуссия. Или разные формы дебатов и публичной полемики, практикуемые в тех или иных сферах социальной жизни (политика, журналистика, образование, религия). Худо или бедно, но идеалом здесь везде служит «правильный спор» Поварнина.

Более того, можно сказать, что такой спор непосредственно участвует в «социальном конструирования реальности» (Бергер, Лукман). В той мере, в какой «Реальность является социально определяемой» (7. С.190), она создается в ходе споров различных символических универсумов, легитимирующих «на самом высоком уровне всеобщости» (7. С.172) тот или иной институциональный порядок. Символические универсумы поддерживаются концептуальными механизмами и имеют теоретический характер. Например, концептуализация мира и человека в традиционной медицине складывалась и продолжает поддерживаться в споре за истину с аналогичной концептуализацией в нетрадиционной медицине. Борющиеся за истину концептуализации создают реальность. «Блестящей исторической иллюстрацией этого процесса является развитие христианской теологической мысли вследствие ряда еретических вызовов, брошенных «официальной» традиции. Как и при любом теоретизировании, в ходе этого процесса в рамках традиции появляются новые теоретические построения, и сама традиция согласно новой концептуализации меняет свою первоначальную форму. Так, среди других новшеств возникла теоретическая концепция Триединства, которая не только не была обязательной, но и вовсе отсутствовала в раннехристианской общине» (7. С.175-176). Можно также сказать, что спор этот совершается прежде всего усилиями «постоянного персонала по легитимации поддержания универсума» или «универсальных экспертов» (7. С.192,191).

Спор «по правилам», спор как познание объективной истины ведется в пространстве отвлеченного разума, он стремится к беспристрастности, к редукции всего, что может помешать его строгости; за скобки выносится собственно экзистенциальный интерес человека, его частная истина. Коренящийся (как и любой опыт человека) в экзистенции, он разворачивается как бы на почтительном расстоянии от нее, от необходимости бытия в своем собственном.

2. Спор как интеллектуальное состязание. Спор(т).

Такой спор преследует только одну цель — развитие логических способностей. В каком-то отношении он является приложением к первому типу спора, выполняя прикладную функцию. Это спорт, интеллектуальный культуризм, логический тренажер. Человек не участвует в нем всей своей целостностью, всем своим существованием, поэтому экзистенциальные основания такого спора также находятся под большим вопросом. В истории культуры есть примеры, когда спорить подобным образом считалось не только возможным, но и крайне полезным. Можно вспомнить практику софистов, обучающих спору, искусству убеждения — главным образом в целях выигрывания судебных дел. Даже Платон, с пренебрежением относящийся к софистам, был не прочь поупражняться в доказательствах. В диалоге «Парменид» Паренид советует Сократу прежде, чем браться за определение прекрасного, справедливого, благого, «поупражняться побольше в том, что большинство считает и называет пустословием» (8. 135de), и предлагает тему, начатую Зеноном, — немного- немало: знаменитую диалектику единого и много. На споре как интеллектуальном упражнении построена вся древнееврейская талмудическая традиция. Тысячи мудрецов проводили свою жизнь в дебатах и дискуссиях, следую императиву Талмуда (др. евр. «изучение) — изучать Тору прежде всего ради самого изучения. Один из выдающихся израильских философов (экзистенциалистов) Рабби Адин Штайнзальц, создатель перевода Талмуда на современный иврит, пишет: «Тому, кто погрузился в текст Талмуда, изучение не несет ничего, кроме самого знания. Рассмотрения и анализа достоин любой вопрос, ели он имеет отношения к Торе. В процессе же изучения вопрос о практическом значении разбираемого предмета никогда не ставился. Мы обнаруживаем в Талмуде страстные и длительные споры, во время которых участники стремились постигнуть природу метода и объяснить полученные при его помощи заключения. Ученые не жалели своих усилий даже в тех случаях, когда знали, что исследуемый источник был отвергнут и не получил законообразующего значения. Вот почему порой очень горячие споры велись в связи с проблемами, имевшими место лишь в отдаленном прошлом и не имеющими никаких причин возникнуть когда бы то ни было снова» (9. С.30).

3. Экзистенциальный спор.

3.1. Спор как пари или «битва об заклад».

Это совершенно особый опыт спора и имеющий уже непосредственное отношение к экзистенции. Я бы назвал его опытом экспериментальной и экстремальной гносеологии. Цель пари та же, что и в «правильном споре» — найти истину и доказать свою правоту. Но истина здесь уже не соответствие действительности, а сама действительность. Истина случается, становится реальным обстоятельством, бытием. Пари — это особый спор. По сути это не просто спор человека с человеком, это опыт как испытание судьбы. Судьба в лице случая — единственный арбитр спора, именно она устанавливает истину. Заключающий пари напрямую апеллирует к судьбе. Это не просто апелляция, а настоящий метафизический рэкет, гносеологический шантаж, вымогательство у судьбы истины, которую она творит чужими руками. Заключающий пари ставит на кон. В этом отличие «битвы об заклад» от тотализатора, рулетки, игры в кости или лотереи, также полагающихся на волю случая. Пари — это не просто жребий. Заключающий пари ставит на кон либо часть себя, либо всего себя: честь, репутацию, жизнь. Закладывая свою жизнь, становясь заложником судьбы, заключающий пари, тем не менее хитрым образом берет судьбу в заложницы, не давая ей шанса уклониться от ответа.

Йохан Хейзинга нам, конечно, скажет, что в основе пари лежит агон, состязательность. Но думаю, что Хейзинга не совсем прав в этом вопросе. Пари Паскаля — не состязание, ибо в качестве заклада предложена — душа. Пари Вулича — это не состязание, а смертельное искушение, испытание судьбы. В лермонтовском «Фаталисте» пари достигает абсолютной чистоты жанра. В определенный момент обычной дискуссии вокруг существования или несуществования фатума, раздается голос поручика Вулича: «Господа, — сказал он. к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута. Кому угодно?» (10. С.466). Вялая и пустая дискуссия сразу приобретает другое измерение. Судьба здесь — не только арбитр пари, но и его предмет, а закладом служит жизнь человека. Это пари в чистом виде, в своей предельной возможности.

Спор как пари выводит человека в модус «пере», как бы онтологически подвешивает его между небом и землей, лишает обычной устойчивости. В этой ситуации человек поставлен под вопрос, решается его участь. И это безусловно черновой, незавершенный способ бытия. Но в самом своем истоке, зачине, совершенно априорно он все-таки предполагает завершение. Мало того, он нацелен на него. Это черновик, желающий чистовика. Чистовик — это сияние случившейся истины, расставляющей все по местам. Истинно то, что произошло. Произошло то, что не могло не произойти. Порядок восстановлен, явлен, завершен. Судьба делает последний штрих мастера — и полотно возникшей проблемы перестает быть актуальным и в конце концов списывается в архив.

3.2.Спор как черновик.

А). Спор как ответ на вызов. Homo polemicos.

С). Транс-спор или спор супрематический.

А. Спор как ответ на вызов. Homo polemicos.

Это самый воинственный модус спора. Polemos (гр.) — война. Воинственность вызвана онтологической задетостью спорящих. Здесь спор наиболее близок своей этимологии: слово «спор» восходит к о. с. корню *por — «переть», «напирать». С-пор есть рас-пря (ст.рус.), спорщик — со-пер-ник (ст.рус.). Этот спор действительно разгорается. Любопытные наблюдения приводит Д. Лакофф и М. Джонсон в статье «Метафоры, которыми мы живем»: Крайне важно иметь ввиду, что мы не просто говорим о спорах в терминах войны. Лицо, с которым, мы спорим, мы воспринимаем как противника» (11. С.388). Отсюда: «Я разбил его аргументы», «его замечания были точно в цель», «атаковать позицию» т. д..

Чем вызвана эта воинственность? У Поварнина есть удачное понятие — «корни спора». Разногласия в споре могут иметь глубокие корни, восходить к каким-либо принципам, началам, и если они противоположны у спорящих, то спорить о них бесполезно и не нужно. «Если оба спорщика не видят, что суть их разногласий в корнях спора, и не ищут корней, спор превращается часто в ряд неосмысленных и бесцельных схваток» (2. С.64-65). С точки зрения познания объективной истины, — действительно «бесцельных», но только не с точки зрения истины экзистенциальной, истины моей (С. Киркегор). Экзистенциальный спор — это принципиальный спор о смысле бытия, ведущийся в интересах экзистенции. Свобода или необходимость, бесконечность или конечность, единое или многое, с Богом или без Бога — все эти выделенные Кантом антиномии, как и многие другие в таком споре имеют экзистенциальное значение, затрагивают мое существование в целом.

Такой спор возможен, если спорящие всерьез отождествляют себя (хотя бы в данную минуту), отождествляют свое «я» с одним из тезисов, например, с тем, что «человек свободен» или, наоборот, что «человек несвободен». Или отождествляют себя с какими-либо наличными проявлениями этого тезиса, например, с церковью, партией, царем, героем и т.п. Тогда их опровержение будет опровержением меня самого. Оно переживается как покушение на мое «я», покушение, требующее ответа. Вот пример из романа Милана Кундеры «Бессмертие»: «Взгляните на эту пару. Их спор ничего не изменит, не приведет ни к какому решению, не повлияет на ход событий, он абсолютно бесплоден, излишен, рассчитан лишь на эту столовую с ее затхлым воздухом, вместе с которым он выветрится, как только уборщицы откроют окна. И все же обратите внимание на эту сосредоточенность маленькой аудитории вокруг стола! Все стихли и слушают их, забыв кофе. Обоим противникам теперь уже все трын-трава, кроме одного: кто из них будет признан этой частицей общественного мнения обладателем истины, поскольку быть признанным тем, кто это истиной не обладает, для каждого из них ничто иное как потеря чести. Или потеря собственного «я». Сам по себе взгляд, который они отстаивают, особенно их не волнует. Но поскольку этот взгляд они когда-то сделали атрибутом своего «я», любое его ущемление подобно болезненному уколу» (12. С.136).

Кундера предлагает простую, но любопытную схему существования «я»: оно может существовать методом сложения или методом вычитания (12. С.110). «Я» homo polemicos живет по принципу сложения. Причем, как тонко замечает писатель, такое «я» неизбежно становится пропагандистом того, с чем себя отождествляет, борцом, поскольку угроза, направленная на подобный атрибут «я», угрожает самому «я», его онтологическим основаниям. «Я» оказывается задетым в своих основах. Оно как бы выдернуто из обычного хода жизни, спровоцировано, поставлено под вопрос. В этой ситуации оно не может не быть публичным, не может уклониться от ответа, не может притвориться, как будто ничего не произошло. Это означало бы отказ от ответственности, потерю лица, потерю чести, сдачу на милость победителю. Выброшенное на простор публичной угрозы Dasien нуждается в новом завоевании своего «вот». Polemos и есть зановозавоевание своего «вот», зановосамоопределение, осуществляющееся в схватке. Оно целиком сбывается в модусе «пере», в «месте неместа», во время актуального Теперь (или в «вечности», как говорит Достоевский о столкновениях своих героев).

Самое интересное, что эта схватка не может быть закончена, но только прекращена, прервана. Тут нет мира, а есть лишь перемирие. Вызов существует всегда, мы пребываем в пространстве вызова, и потому мы всегда онтологически задеты. Он лишь олицетворяется, персонифицируется в том или ином противнике, но никогда не прекращает ставить нас под вопрос. Поэтому спор как ответ на вызов незавершаем. Это вечный спор, вечный черновик, который мы кроим и перекраиваем, варьируем на тысячи ладов, постоянно повторяем, воспроизводим, в котором участвуем и который творим. Отцы и дети, западники и славянофилы, правые и левые, архаисты и новаторы, красные и белые, националисты и космополиты — бесконечная череда радикальных и принципиальных вызовов.

В. Спор как бытие другим.

Вместе с тем экзистенциальный спор может разворачиваться прямо противоположным образом. альтернативная стратегия такого спора — это бытие другим. Спорить — значит быть другим. Бытие другим — это бытие в возможности, а бытие в возможности — это становление. Спорить — значит становиться, потому что для спорящего открываются новые онтологические горизонты, открывается возможность изменения, трансформации. Спор есть разновидность трансценденции, выхода за пределы своего собственного, обретение собственного в другом. Спорящий не только принимает «роль другого» (Дж. Мид), не только встает на точку зрения другого, но ищет «da» в «там». Понимать другого, проживать с ним его мысль, «влезать в шкуру другого» — значит разотождествлять свое «я» с тем, с чем оно было отождествлено, терять то устойчивое «я», которое было до опыта спора и находить его в споре заново как возможность иного или возможность быть другим. Другой — не замена для «я» и не новое «я», но инстанция, указывающая направление, путеводитель. Нельзя стать другим, потому что другого нет как ставшего, другим можно только становиться. Бытие другим — это еще одно черновое состояние, незавершенный способ быть, переживание, понятое онтологически, как жизнь в модусе «пере».

Проиллюстрируем обе стратегии экзистенциального спора в ходе анализа повести Джона Фаулза «Башня из черного дерева». Главные спорщики здесь — два художника, прославленный семидесятисемилетний живописец Генри Бресли и молодой талантливый колорист и искусствовед Дэвид Уильямс. Кульминация повести — спор, разгоревшийся за ужином, в первый же день приезда Дэвида в Котмине (усадьба Бресли). Но спор организует все произведение, с начала и до конца. С первых же страниц повествование как бы устремлено к нему, а затем, уже после случившегося поединка, все живет его отголосками и продолжениями. Поединок кажется тем неотвратимей, чем чаще возникает фигура уклонения и предостережения от спора. Прежде всего Дэвида предупреждал его начальник, глава лондонского издательства, придумавший командировку Дэвида в Котмине: «Не спорьте с ним об Англии и англичанах, избегайте разговоров о его пожизненном изгнании» (13. С.278; курсив — В. Л). Дэвид предчувствовал возможность столкновения, поскольку «мнение Бресли о том, что полная беспредметность — ложный путь в искусстве, было широко известно», и «надеялся избежать споров, но если это не удастся, то он примет бой и попробует втолковать старику, что современному обществу уже не свойственна подобная узость взглядов. Доказательством служит хотя бы тот факт, что Дэвид принял предложение издательства» (13. С.285; курсив — В. Л).

Собственно говоря к этому моменту все необходимые логические различения проведены: мы уже знаем предмет будущего спора — беспредметное искусство — знаем тезис Бресли, что оно — «ложный путь в искусстве», знаем антитезис Дэвида, согласно которому в современную эпоху не может быть ложных или истинных путей в искусстве, все пути возможны, и, наконец, даже знаем примерный характер его аргументации. Антитезис Дэвида, очевидно, предполагает гносеологический, «правильный спор», в котором ищется истина как соответствие действительности. А действительность такова, что нет надобности спорить, поэтому по сути позиция Дэвида бесконфликтна и заранее примирительна, ее также можно рассматривать как форму уклонения от спора. Он и в самом деле старался уклониться от спора в Котмине: «Дэвид не стал спорить. Старик произносил имя Пикассо так, что оно приобретало неприличное звучание» (13. С.296), в разговоре с Мышью опять-таки «он не стал спорить — его дело сторона» (13. С.302). Мышь в свою очередь советует Дэвиду не обращать внимание на язвительные реплики Бресли, не терять выдержки, хотя тень скандала уже промелькнула и знание Бресли о том, что его гость — талантливый художник-абстракционист, не оставляет никаких сомнений на счет неизбежной схватки.

Читайте так же:  Как выплачиваются детские пособия безработным

И вот поединок состоялся. Бресли все-таки спровоцировал Дэвида: «Пифагор», «обструкция» (вместо абстракция!), «кубистская бессмыслица» — неприкрытое нападение на Дэвида, вызов брошен. Это слово, кстати, прозвучит ближе к финалу повести, когда Дэвид, продолжая спор уже с самими собой, осознает, что «именно вызов ему и был брошен» (13. С.376). Спор сразу начался как «бой», о чем ни раз говорится к тексте, не как спор гносеологический, заботящийся об объективной истине, а как спор экзистенциальный, как поединок личностей, поставивших — каждая всю себя — на то или иное направление в искусстве и, следовательно, на то или иное отношение к жизни. «Для меня она имеет смысл, сэр», — принимает вызов Дэвид, отстаивая свое право на частную истину. Первый раунд закончился относительно мирно. Дэвид по-прежнему придерживался тактики уклонения от спора: «До конца ужина Дэвид, по молчаливому уговору с Мышью, старательно избегал разговора об искусстве» (13. С.307; курсив — В.Л.).

Однако спор только прервался, но не завершился. Второй раунд начался новым выпадом Бресли: «логарифмическая линейка», «величайшая измена в истории искусства», «триумф евнуха» (13. С.310). Характерно, что Бресли не заботится о чистоте тезиса и бьет, как автоматной очередью, сразу по нескольким точкам одной мишени. Приведем полностью последующий и важнейший фрагмент поединка.

«- Но разве философии не нужна логика? А прикладной математике не нужна чистая форма? Так же и искусство должно иметь свои основы»

Бред. Не основы. Зады. — Старик кивнул на Мышь. — Пара сисек и. И все , что положено. Такова реальность. А не ваши дурацкие теории и педерастические краски. Я знаю, Уильямс, против чего вы все ополчились.

Мышь тем же ровным, невозмутимым тоном перевела:

Вы боитесь человеческого тела

Просто меня больше интересует разум, чем половы органы.

Да поможет бог вашей жене.

Кажется, мы говорили о живописи, — спокойно заметил Дэвид.

Наступила напряженная пауза, старик глядел неподвижным взглядом, соображая, что сказать в ответ; сцена эта напомнила поединок фехтовальщиков, снятый замедленной съемкой.

Кастрация. Вот ваши правила игры. Разрушение.

Есть более страшные разрушители, чем нефигуративное искусство.

Попробуйте убедить в этом жителей Хиросимы. Или тех, кого жгли напалмом.

Старик сердито фыркнул. И снова — молчание.

— Точные науки лишены души. Беспомощны. Крыса в лабиринте.

Разговор перешел на грубую брань и личности, и Дэвид понимал, что пытаться защитить себя или привести разумные доводы — значит подлить масла в огонь.

Знаю я вашего брата. — Старик, уставясь на полный бокал, отрывисто выбрасывал слова. — Предали крепость. Продали. Называете себя авангардом. Экспериментаторы. Как бы не так. Государственная измена — вот что это такое. Научая похлебка. Пустили под откос всю честную компанию.

Абстрактная живопись — уже не авангард. И разве лучшая пропаганда гуманизма не основана на свободе творчества?

Дэвид принужденно улыбнулся.

Значит, назад, к социалистическому реализму? К контролю со стороны государства?

А вас что контролирует, Уилсон?

Уильямс, — поправила Мышь.

Бросьте эту либеральную болтовню. Наслушался я ее на своем веку. Игра по правилам. Трусы. — Бресли нацелился на Дэвида пальцем. — Я слишком стар для этого мой мальчик. Слишком многое повидал. Слишком много людей погибло во имя порядочности. Терпимость. Чтоб зады себе не перепачкать» (13. С.310-312; курсив автора — В. Л.).

Бресли не хочет играть по правилам, не хочет спорить по правилам, он совершает все те ошибки, которые перечислял Поварнин: переход на личности, брань, инсинуации, изменение тезиса, бесформенность, отсутствие опровержения. Но это ошибки, с гносеологической точки зрения. Бресли же ведет спор совсем из других соображений. Нападая, он защищается, защищает свое «я» от, как ему кажется, угрожающих всему делу его жизни, новейших тенденций в искусстве, персонифицированных в лице Дэвида. Агрессивность Бресли проистекает из сознания неуверенности, возможной потери собственной значимости в современном мире, из сознания пошатнувшегося статуса, поколебленных основ, из чувства заложника, оказавшегося в стане врага. «Думали хладнокровно прикончить меня? Я на это не иду» (13. С.307). Поэтому как homo polemicos он не особо прислушивается к тому, что ему говорят, и стоит на смерть. «Чем убедительней ваши аргументы, — говорит Мышь о Бресли, — тем меньше он вас слушает. Это такой своеобразный стиль. В нем есть даже что-то искреннее. Словно он хочет сказать: «Я не снизойду до твоего возраста. Я стар, хочу быть самим собой и понимать тебя не желаю» (13. С.337). Вот слова, которые homo polemicos может начертать на своем знамени: «Хочу быть самим собой и понимать тебя не желаю». Дэвид прекрасно все видит. Он видит перед собой «бумажного тигра», человека, «который все еще жил в мире, существовавшем до его появления на свет. Вспышки агрессивности Бресли были основаны на смехотворных, изживших себя представлениях о том, что может шокировать людей, служить той красной тряпкой, которая приводит их в бешенство; как это ни грустно, но разговор с Бресли напоминал игру матадора со слепым быком» (13. С.296). Спорить бессмысленно, доказать ничего невозможно, а главное не нужно. «К чему опять ломать копья, — думал Дэвид после окончания второго раунда поединка, — когда вопрос этот давно решен — de facto и de jure — еще задолго до рождения Дэвида? Не всякая форма естественна, а цвет не подчинен ей. Споры на эту тему так же излишни, как споры о знаменитой теории относительности Эйнштейна. Ведь расщепили же атомное ядро. Можно оспаривать применение, но не принцип» (13. С.313).

Однако и Дэвид — homo polemicos, он также ведет спор не объективной истины ради, а ради обороны собственных экзистенциальных рубежей. Ответить на вызов для Дэвида — это значит отстоять то, что он «действительно живописец», а не «всего-навсего бездарный пустобрех» (13. С.313). Поэтому он продолжает полемику, которую Мышь, взявшая на себя роль посредника (собственно, она неслучайно — Мышь, медиумическая ее функция в повести глубоко архетипична), переводит на язык «правильного спора», язык тезисов и аргументов.

«- Он хочет сказать, Генри, что твоему искусству и твоим взглядам на искусство ничего не угрожает. Места хватит всем.

По мнению Генри, нельзя относиться терпимо к тому, что считаешь дурным.

Искусство есть форма речи. Речь должна опираться на то, что нужно человеку, а не на абстрактные правила грамматики. Ни на что, кроме слова. Реально существующего слова.

Отвлеченные понятия в самой своей основе опасны для искусства, потому что отвергают реальность человеческого существования. А единственный ответ фашизму — это реальность человеческого существования» (13. С.313-314).

Бресли формулировал экспрессивней: «Лучше уж чертова бомба, чем Джексон Боллок» (13. С.315).

Отцы и дети. Спор поколений. Человек, «продолжавший мыслить категориями титанических битв начала двадцатого века», отождествляющий жизнь и искусство, строящий одно как другое, и человек, для которого «дегуманизация искусства», автономность его мира также естественны, как логика или техника массового образования. Мифический, законсервированный, обособленный мир старика, мир остановленного времени, мир, в котором еще живы первобытные инстинкты, а обычные повседневные будни как бы сошли с полотен великих художников, мир, в котором жизнь напоминает грезу, кельтское предание, и современный мир рефлексии, анализа, разума, разложившего цветовую палитру природы, мир коммерческого успеха, мир, в котором уже нет надобности спорить о вкусах и вести бои за эстетику, мир, основанный на респектабельности, открытости, плюрализме и непредубежденности.

Вечерний поединок окончен, но спор для спорящих незавершен. Он поселился в их сознании и продолжает развиваться, как продолжает свое движение черновик, делая временные остановки у причала чистовика. Они уже никогда не выберутся на безопасную сушу, на территорию устойчивости. Их захватил поток экзистенциального спора, где волны тезисов и аргументов наплывают друг на друга, меняются местами, повторяются, разбегаются в разные стороны, но никогда не утихают. «В тоне Бресли звучала горечь; вдруг вспыхнул крошечный красный огонек; что-то еще болело. Дэвид видел, что разговор возвращается к спорам об абстракционизме и реализме и к воспоминаниям об Испании. Неприязнь старика к Пикассо стала понятна» (13. С.347). Для homo polemicos быть — значит быть в состоянии черновика, незавершенности, в состоянии вопроса, онтологической подвешенности. Homo polemicos должен вечно подбирать слова, доводы, варьировать, тасовать, перебирать возможные тактики защиты и нападения, быть готовым упреждать удары, переформулировать позиции. Спор живет в нем, потому что он живет в споре, и наоборот. Телохранитель собственного «я», он отвечает за его тотальную оборону, разучивает боевые приемы, тренируется в боевых искусствах.

Но экзистенциальный спор знает совершенно неожиданные и непредсказуемый смещения. Homo polemicos вдруг сам отдает врагу ключи от обороняемой крепости, переходит на его сторону, сдает «я». Но вот парадокс: это не переживается как измена или предательство, а наоборот, как дар, как приобретение для «я» новой, неслыханной ранее онтологической возможности.

Так Дэвид вдруг осознает, что «слепым быком» был, скорее, он, а не Бресли. Правда, ему для такого перерождения понадобился еще и стремительный, «противоречащий логике» (13. С.370) роман с Мышью, роман, высветивший в Дэвиде то, что он успешно прятал от самого себя, что обходил, как «явный подводный риф в первый вечер в разговоре со стариком» (13. С.376). Выехав из Котминэ, он увез спор с собой, в себе. Голос Бресли, его точка зрения теперь зазвучали в сознании Дэвида по-другому, нашли здесь свою агентуру. На какое-то время Дэвид стал Бресли, посмотрел на себя его глазами. «Теперь же он увидел страшную картину — он в тупике, ибо он родился в период, который грядущие поколения, говоря об истории искусства, назовут «пустыней». Художник боится, как бы его живопись не отразила его образа жизни, а возможно, этот образ жизни так дискредитировал себя, художник так старается устроится поуютнее, что он невольно стремится замаскировать пустотелую реальность с помощью технического мастерства и хорошего вкуса. Геометрия. Безопасность, скрывающая отсутствие какого-либо содержания. Дэвид же углубился в книги, рассматривает искусство как общественный институт, науку, академическую дисциплину — как дело, требующее субсидий и дебатов в различных комиссиях. Дэвид и его сверстники, а также те, кто придет им на смену, уподобившись зверям, рожденным в неволе, будут только созерцать из своих клеток ту зеленую свободу, которой пользуется старик. Дэвид понял, что произошло с ним за истекшие два дня: точно подопытной обезьяне, ему дали возможность взглянуть на свое утраченное подлинное «я». Его ввело в заблуждение излишнее следование моде, поощряемая официально фривольность, кажущиеся свободы современного искусства; он не догадывался, что все эти свободы проистекают из глубокого разочарования, похороненного, но еще не совсем задавленного сознания несвободы» (13. С.377, 378). Дэвид понял, суть его жизни — это безопасность, отсутствие риска, «нормальный логический процесс», страх перед экзистенциальным выбором, страх в силу естественного желания нравиться, в силу «представления себя другим в повседневной жизни» (И. Гофман). Все язвительные реплики, которые бросал ему Бресли, теперь Дэвид сам адресовал себе: «кастрация», «триумф евнуха», «башня из черного дерева».

Спор есть бытие другим в не меньшей степени, чем бытие самим собой. Трансформируется сам статус «я»: «я» отыскивается в другом, становится другим, а следовательно, вообще начинает становиться. Дэвид не использовал эту возможность, не использовал возможность быть возможностью или другим, что тоже самое. Временный переход на сторону другого, «возможность взглянуть на свое утраченное подлинное «я» (13. С.378) завершились для Дэвида сознанием того, «что он никогда не станет другим, что будет писать по-прежнему, выбросит этот день из памяти, всему придумает иное толкование. Рана заживет, корка отвалится, и кожа будет гладкой, как прежде» (13. С.380). Возможность быть другим для Дэвида закрылась.

-Ну, а ты, милый как?

Он сдается тому, что осталось: абстракции.

И тем не менее нет никаких оснований считать, что спор для Дэвида завершен. Более того, утрата одной из экзистенциальных возможностей спора только подчеркивает, что для Дэвида будет всегда актуальным защита свое собственного «я», того «я», которое у него уже имеется, которое он отождествил с одним из направлений в живописи и одним из отношений к жизни. Он действительно будет всему, что с ним случилось в Котминэ, «придумывать иное толкование», будет оправдывать себя, защищать от потенциальной угрозы, от нападений Бресли, точно также, как Бресли всю свою жизнь спорит с очными и заочными оппонентами, борется с ветряными мельницами, держит глухую оборону. Дэвид подхватил знамя Бресли, знамя homo polemicos, знамя, на котором начертано: «Хочу быть самим собой и понимать тебя не желаю». Жизнь Дэвида стала спором, в который он невольно оказался втянут, спором-черновиком, спором как вечным зановозавоеванием своего «вот».

С). Транс-спор или спор супрематический.

Спор как ответ на вызов и бытие другим — две равновозможные и разнонаправленные экзистенциальные стратегии спора. У Дэвида они чередовались, следовали друг за другом, пока не победила первая, которая для Бресли была единственно приемлемой. Однако, это не значит, что две указанные стратегии реализуются в споре только в одиночку, либо чередуясь. Сложность, многомерность и феноменологическая парадоксальность спора в том и состоит, что и homo polemicos и бытие другим могут актуализироваться одновременно, то есть во время длящегося актуального Теперь переживания, во время пере; оба вектора могут совмещаться, накладываться, как раз образуя ту напряженную экзистенциальную незавершенность и переходность спора, которая прежде всего и делает его фундаментальным способом человеческого бытия. Спорить — значит быть собой и быть другим одновременно, отстаивать своя «я», которое оказывается «я» другого, становиться другим, тем самым обороняя свое «я». Собственно говоря, в этом случае такие понятия, как «я» и «другой» размываются, превращаются в призраки, их онтическое измерение заключается в скобки. Спорящий входит в чистое состояние спора, знающее только экзистенциальные вектора, отсылающие буквально ни к чему, в никуда, в чистые противоположности, без какого-либо намека на их онтическое закрепление. Это спор как транс, как метафизический транспорт, мчащийся по смысловому полю без видимых ориентиров. Для такого спора не важен, а по существу и не нужен предмет: предмет становится поводом, трамплином, остающимся далеко позади траектории прыжка. Это спор супрематический, поскольку он довлеет над любой предметностью, превосходит, вытесняет ее, как с картин Каземира Малевича. Это спор ни о чем, потому что он сам что-то. Он перестал быть средством и стал целью в себе, искусством ради искусства, спором самовитым, спором как таковым, еще одной пощечиной общественному вкусу. Супрематизм спора, чистые формы, раскрашенные плоскости, их причудливые сочетания, черное на белом, белое на черном, квадраты и круги — экзистенциальная серафическая материя спора, наркотическое зелье смысла, забвение сущего и открытие бытия!

Супрематия спора сродни парадоксу шпиона, как его феноменологически описывает А. Секацкий. В какой-то момент у шпиона начинает действовать тяга к «двойной игре». «Главная причина возникающего влечения — в том, что первоначальная сладость смены идентификации требует повторения. Поменяв однажды ряд важнейших экзистенциалов, определяющих человеческий удел, — имя, родину, биографию и т.д., выпутавшись из связки, которая для простого смертного завязана двойным узлом, агент вступает в пространство свободы, знакомое лишь настоящему номаду — одинокому кочевнику, пирату, транссексуалу. Его настоящей родиной становится не какое-то конкретное отечество людей, а сама среда шпионажа: так рождается Супершипион. И здесь, уже на следующем диалектическом витке, мы достигаем новой развилки парадокса? Именно они, супершпионы, подозреваемые в измене, сохранили верность однажды сделанному выбору — чему-то (или кому-то) оказавшемуся для них внутренне подлинным — штирлицу в себе» (14. С.172)

Родина спорщика-супрематиста — не «я» и не «другой», а спор как таковой. Бесконечное черновое полотно транс-спора позволяет вкушать «сладость смены идентификации», осуществлять отказ от любой окончательной идентичности, самотождественности. Транс-спор — это контрабандный индийский товар под европейскими этикетками, это прорыв цинковой скорлупы европейского ratio и появление на свет существа, не желающего быть субъектом, не мечтающего о владении истиной, а потому и миром. Это желание чистой незавершенности, бреющего существования, экзистенциальной левитации, парения над собственным земным уделом. Транс-спор — это разновидность медитативной практики, пользующейся языком университетов, языком, научных статей, птичьей глоссолалией профессорской речи.

Почему спорщик вступает в спор? Чтобы доказать свою правоту? Но если он уверен в своей правоте, зачем ему вступать в спор? Если для него тезис бесспорен, зачем он предоставляет его стихии спора? Неужели, чтобы убедить в нем другого? Неужели спорщик так наивен? Нет, конечно, секрет этого порыва иной — влечение к спору. Пускаясь в доказательства, спорщик производит спорность собственной точки зрения, потому что все, о чем идет спор, небесспорно по определению. Даже вознамерившись по гносеологической или просто человеческой наивности доказать нечто безусловное, спорщик производит спорность как таковую. Спор — смертельная онтологическая воронка, засасывающая любой находящийся поблизости предмет, засасывающая экзистенцию, увлекающая ее на дно, поближе к затонувшим цивилизациям. Все, что может обещать спор, — это отсутствие гарантированности, отсутствие безопасности. Безопасна истина. Безопасен чистовик: почва, знание, суша, «я». Но вот слышится вызов, и экзистенция отправляет security в долгосрочный неоплачиваемый отпуск, выбирая судьбу homo polemicos или устремясь к другому как к своей возможности, или, наконец, решаясь на супрематию, чистое бескорыстное и смертельное для всякой идентичности служение спору, решаясь на черновик как совершенно особый способ бытия.

  1. Лехциер В. Л. Введение в феноменологию художественного опыта, Самара. 2000.
  2. Поварнин С. Спор. О теории и практике спора. СПб., 1996.
  3. Древнекитайская философия в двух томах. Т. 2. М., 1994.
  4. Фейербах Л. Избранные философские произведения. Т. 1. М., 1955.
  5. Библер В. С. Мышление как творчество. М., 1975.
  6. Кант И. Критика чистого разума. М., 1994.
  7. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995.
  8. Платон. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 2. М., 1993.
  9. Штайнзальц А. Сущность талмуда. Евреи и еврейство. Сборник историко-философских эссе. Иерусалим, 1991.
  10. Лермонтов Ю. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 4. М.-Л., 1985.
  11. Лакофф Д. Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Теория метафоры. Сборник. М. 1990.
  12. Кундера М. Бессмертие. СПБ., 1999.
  13. Фаулз Д. Коллекционер: Роман, повесть. СПб., 1993.
  14. Секацкий А. Три шага в сторону: Роман, эссе. СПб., 2000.

Опубликовано в Вопросы философии. 2002, № 11 — С 36-47.